Холодно.
Как же... холодно.
Окна в больничной палате были плотно закрыты из-за одного пациента. Соседи жаловались на духоту в комнате и старались перевестись в другую палату, как только освобождалось место. Но чужие возмущения Хангёль не слышал, пребывая не то в глубоком сне, не то в забвении. Озноб пронизывал его тело, но мелкую дрожь вызывал не холод, а звук открывающегося люка и шорох лестницы, что спускалась с потолка.
— Почему... почему я не могу отсюда выбраться?
Хангёль вздрогнул, когда в коридоре послышались шаги. Он запомнил этот тяжёлый неприятный шорох, будто бы чужие ноги не ступали по старому паркету, а волокли по нему длинные стопы. В первый раз существо прошло мимо комнаты, в которой Гёль спрятался, и это позволило ему задержаться у окна чуть дольше, чтобы попробовать его открыть. Но ручка не поддавалась усилиям Хангёля. Он был готов выйти со второго этажа, спрыгнуть, если понадобится, лишь бы наконец уйти из этого проклятого дома и никогда не возвращаться. Но рама скрипнула, а удаляющиеся от двери шаги вдруг застыли.
— Нет, нет, пожалуйста...
Ручка провернулась, но не та, которую держал Хангёль.
Он обернулся и увидел, как дверная ручка медленно проворачивалась, а под дверью образовалась тень. Бежать было некуда, прятаться тоже негде. Хангёль скользнул под кровать и свернулся в клубок в надежде, что сможет незаметно пробраться в коридор, когда существо подойдёт к окну. Дверь открылась с глухим скрипом и Хангёлю показались чужие ноги, которые шагнули вглубь комнаты. Половица прогнулась под стопой, издав скрежет, но вскоре с таким же звуком разогнулась, когда существо прошло дальше. Хангёль беззвучно вдохнул и подтолкнул себя локтями к изножью кровати, но вновь услышал скрип старой половицы. Он замер. Взгляд его медленно вернулся к тому месту на полу и он увидел, что ноги вновь встали у кровати. Не может быть. Раньше существо ходило по дому, словно по заданному маршруту, и была возможность проскочить мимо него, чтобы спрятаться в другом месте и переждать там до утра. Но Гёль не успел додумать мысль, когда что-то стукнулось о пол.
Хангёль смотрел на чужие ноги, но почти сразу увидел и голову, что свалилась на пол. Кривая улыбка врезалась ему в память, но последним, что он увидел, была рука, скользнувшая к нему.
Содрогнувшись всем телом, Гёль громко всхлипнул и зажмурил глаза, чтобы не видеть, что с ним произойдёт дальше. Однако услышал успокаивающее: «Тшш, всё хорошо». Голос был приятным, женским, но долгое время Хангёль слышал только собственное сердцебиение. «Я вам вколю больше седативных препаратов, не беспокойтесь».
— Не надо, — он едва прошептал свою просьбу, но, кажется, его услышали, — пожалуйста, не надо, я не хочу засыпать.
****
Спустя пару дней Гёль уже самостоятельно перемещался по палате и выходил из неё в коридор, чтобы проветрить помещение. А после небольшой прогулки возвращался в постель и зарывался с головой под двумя пуховыми одеялами в ожидании, что ему поменяют грелку на более тёплую. Он просил кофеин, старался не спать в обеденное время, пусть от лекарств и клонило в сон. Пробовал бодрствовать и ночью, выделяя сну по несколько часов, не более, и мешал спать своему соседу мелодичной трелью, что издавал будильник. Но тот никогда на него не жаловался: просыпался, переворачивался на другой бок и снова засыпал, пока Гёль усаживался в кресло или выходил посидеть на скамейке в коридоре.
Каждый день соседа навещали родственники или друзья. Гёль выходил прогуляться, чтобы не мешать им, но однажды ему пришлось остаться в палате, когда ему поставили капельницу по расписанию. Он старался отвлечься на ленту в соц.сетях, но всё равно прислушался к чужому разговору: о новостях на работе, домашних делах, подслушал даже сплетню о незнакомой приятельнице. Ему бы, наверное, тоже хотелось бы поговорить с родными про их дела, узнать хорошо ли они себя чувствуют и скучают ли они по нему. Однако Хангёль так и не решился позвонить ни родителям, ни брату — побоялся, что в палату могут зайти врач или медсестра или же родные сами узнают по голосу, что с ним произошло что-то нехорошее. Беспокоить семью Гёль не стал, лишь написал им в чате, что всё в порядке, но он на время пропадёт из-за накопившейся работы. Помимо семейного чата Хангёлю на глаза попался практически пустой диалог с единственным человеком в городе, с которым он мог пообщаться. Гёль набрал простенькое сообщение, поставил милый смайлик и... стёр весь текст, так ничего и не отправив.
Он укутался поглубже в одеяло и продолжил слушать негромкий разговор, глядя в пустую стену, но так и не узнал суть сплетни, уснув чуть раньше. В этот раз ему ничего не снилось, Гёль даже не сразу понял, что смог немного отдохнуть за эти дни. Когда проснулся, обнаружил, что в палате он лежал один. На тумбочке нашлись несколько мандаринов и пара яблок, а так же небольшая записка: «Меня перевели в другой отдел готовиться к операции. Выздоравливай!». Наверное, Хангёлю полагалось бы обрадоваться, что соседа скоро прооперируют и выпишут из больницы, а ему одному досталась просторная палата. Однако Гёль лишь тихо вздохнул и снова принялся листать ленту сетей в ожидании вечернего принятия лекарств.
— Наверное, кто-то из посетителей оставил? — Гёль отвлёкся на голос медсестры, которая принесла ему в палату ужин и таблетки. Вторая девушка в это время перестала менять постельное бельё и чуть брезгливо подняла с пола какую-то игрушку.
Хангёль тут же побледнел, увидев плюшевого медведя с глазом-пуговкой и лапой, что держалась на трёх нитках. Он же... запер игрушку в шкафу в тот день, когда Андервуд приезжал к нему с примеркой костюмов?
— К Полу сегодня приходили его друзья, может, они забыли? — негромко предположил Хангёль, уставившись в тарелку с супом. Куриный бульон и лапша до этого съедались одна ложка за другой, но после увиденного Гёль отставил блюдо в сторону, когда почувствовал ком в горле. — Нет, только не ты...
— Тогда я оставлю этот... рассадник бактерий на ресепшене. Передадите своему другу, что игрушка лежит там?
— Да, разумеется.
Разумеется, игрушка не останется на ресепшене.
В палате было безумно тихо, казалось, кровь звенела в ушах от этой тишины. Лекарства давно подействовали, пусть Хангёль и старался сопротивляться седативам. Он находился в полудрёме: плоские лампы на потолке едва мерцали, медицинские аппараты слегка расплывались перед глазами, словно находились за прослойкой миража. Тишину нарушил тихий шёпот. Кто-то бродил рядом с кроватью Гёля, забирался под неё и трогал чистую простынь. Речь он разобрать не смог: будто несколько голосов сплелись в один, наслаивались друг на друга, перебивали и замолкали невпопад. Но Хангёлю и не нужно было вслушиваться, чтобы понять, кто пришёл навестить его в больнице.
Эллис выгнулась, меняя положение сломанного позвоночника, выпрямляя его под звонкие щелчки костей. Её чёрные волосы размазались по лицу, скрывая перекошенные от боли губы, но взгляд, полный пустоты и несчастья, пронизывал Хангёля. Маленькая рука девочки коснулась изножья койки, подтянула тельце, её ноги зацепились за металл и быстро переместились на верхушку. Эллис села напротив Хангёля, всматриваясь в его побледневшее лицо, и зашипела, растрепав длинные волосы по кровати.
В прошлый раз Хангёль наверняка не знал, как именно оказался ночью в гостях у Курта. Но по тому, как Эллис смотрела на него, а он не мог ни позвать на помощь, ни встать с постели, Гёль мог догадаться, что в прошлый раз не совсем он ходил во сне. Девочка опустилась на одеяло и её тело дрогнуло, будто бы словило пулю. Она упала, вновь шипя от боли, а позвоночник прокрутился вновь, заставив её конечности сложиться неестественными изломанными линиями. И всё равно Эллис перебрала руками и ногами, чтобы подняться по постели, стягивая на себя одно из одеял, укрывающих Хангёля. Он глубже задышал, попытался вновь подняться, но тело не слушалось его. Только знобило, сопротивлялось каким-либо попыткам, вскоре и грудь его опала под тяжестью несуществующего тела.
Он зажмурился, стиснул зубы и вновь вздохнул, но лёгкие под весом призрака не собирались наполняться воздухом, наоборот, кислород покидал его организм.
[indent]ве рр ни [indent] в е р нис ь
Гёль не видел, как бледное лицо девочки вытянулось в немом крике, а её руки тянулись к его лицу. Но зато он услышал мелодию будильника, что началась со спокойных нот, но с каждой секундой её громкость стала нарастать, разносясь по пустой палате и заполняя мертвенную тишину. Хангёль резко распахнул глаза и втянул ртом воздух после долгой минуты затишья. Он поднялся с постели и осмотрелся: Эллис исчезла с его постели, но он обнаружил на соседней кровати плюшевого медведя, который смотрел прямо на него единственным глазом-пуговицей.
[indent]ве рр ни [indent] в е р нис ь
Голос Эллис попробовал прорваться сквозь мелодию, но она перебила его и заглушила, а свет дисплея не дал призраку проявиться вновь. Хангёль не стал сразу отключать будильник: он всё ещё ощущал присутствие кого-то извне, к тому же, никто, кроме него, ничего не слышал. Подойдя к шкафу в палате, Гёль открыл его дверцы и обнаружил свою верхнюю одежду и обувь. Он быстро накинул поверх больничной пижамы чёрное пальто и переобулся в кроссовки, но будильник на время замолчал и вновь послышалось:
[indent]ве рр ни [indent] в е р нис ь
Пускай Хангёль и знал, что сигнал будильника повторится, он всё равно оставил его на тумбочке, а сам выскользнул в коридор до того, как Эллис , затаившаяся под кроватью, смогла доползти до его ноги. Снаружи был приглушённый свет, раздался телефонный звонок в конце коридора где-то за углом, но Гёль пошёл в противоположную сторону. Мельком он увидел, что время близилось к полуночи, а значит, больница погрузилась в сон и все пациенты обязаны находиться в своих палатах. Но Хангёль обернулся через плечо и увидел девочку, медленно перебиравшую конечностями в попытках догнать его. Нет. Он не хотел вновь оказаться рядом с ней и заснуть мертвенным сном, погрузившись в преследующий его кошмар. Её кошмар, в котором Эллис пряталась от своего отца, желавшего растерзать её душу.
Гёль притаился за углом, услышав мягкие шаги; он пропустил вперёд себя дежурную медсестру и выскользнул вслед за ней на лестничную площадку, а оттуда спустился на первый этаж и вышел на задний двор больницы. Свежий ночной воздух приятно освежил лицо и слегка подморозил лёгкие, стоило Хангёлю вздохнуть полной грудью. Дверь за ним закрылась, отрезав его от настоящего холода, с которым ему не помогали справиться никакие одеяла. Но он всё равно приобнял себя за плечи и успокоил мелкую дрожь, охватившую его тело.
Некоторое время Хангёль бродил по ухоженным дорожкам небольшого сквера, прилегавшего к больнице. Но когда его мысли успокоились, Гёль заметил, что забрёл намного дальше, чем предполагал. Дорожка превратилась в истоптанную тропинку, когда Гёль попробовал вернуться назад, но, очевидно, пошёл не в ту сторону и заблудился. Телефона у него с собой не было, поэтому он решил дойти до охранного поста и спросить дорогу. Но что-то появилось на его пути. Тёмная фигура не была бы так хорошо видна в ночи, если бы не белый платок, накинутый на голову.
— И-извините, мисс, вы знаете, в какой стороне больница?
