Какая же хуевая была идея.
Имиру казалось, что еще немного – и он задохнется. Или его начнет рвать кровью – хотя последнее, конечно, не входило в типичную, мать его, симптоматику. Хуевая, хуевая идея. Как и все его идеи до.
Как и…
Что-то вертелось на краю сознания, извивалось, мутя воду, но постоянно соскальзывало в темную бездну, во внутреннюю сумеречную зону; не ощущение – воспоминание, воспоминание о какой-то такой же хуевой идее, от которого в груди все сжималось еще сильнее.
Если он продолжит попытки его поймать – блеск серебряной чешуи; блеск налобного фонаря, спокойный – по креплениям баллонов с гелиоксом, после – хаотичный по нагромождению сталактитов – точно задохнется.

От боли дрожали руки. Так бывает, когда все силы уходят на то, чтобы просто превозмочь – без цели, нахуй, без смысла, из тупого, больного упрямства. Имир пытался вцепиться мертвой хваткой хоть во что-нибудь – в кулаке с сухим, оглушающим хрустом разломилась ветка – но это не помогало. Из легких вырывались попеременно то хрипы, то свисты, и это только сильнее вгоняло в панику, не давая выровнять дыхание. Терпи. Терпи, блять, ты сам это выбрал. Будешь мельтешить – растратишь весь воздух.
Какой, к черту, воздух?
Прежде, чем поддаться этому невыносимо зудящему желанию –
дайдайдайвдохнивдохнимыумремумремблятьнехочуумиратьздесь –
Имир зажмурился. А потом глубоко вдохнул.

Хотелось верить, что холодный воздух хоть сколько-нибудь притупит ощущения. Но в голове словно что-то взорвалось, выжигая нейроны напалмом. Гримссон прикусил щеку с такой силой, что рот наполнился кровью. Перед глазами потемнело – хоть и казалось, что темнее уже быть не может. Но легкие развернулись; через невыносимо долгие секунды ему полегчало – но, может, от боли мозг действительно спекся, и просто перестал обрабатывать ее сигналы.
Даже как-то стало плевать, что Имир все еще не мог разогнуться.

Под ногами белой сеткой расползался лишайник. С дороги Имир свернул еще с полчаса назад – сбежал, как испуганный зверь, когда заметил движение у стены покосившегося дома. Тело среагировало быстрее головы, и он ломанулся прочь, только бы не попасться запозднившемуся прохожему, кем бы он ни был.
Может, ебучие сектанты подлатали его – кривенько, но как, сука, могли – и выдали ему куртку, но кто знал, как они поведут себя, когда узнают, что ты нарушаешь их правила?
В документалках о культах обычно ничем хорошим не заканчивалось. А проверять, будет ли случайный встречный фанатиком или спустит все на тормозах, желания не было.
Теперь вот – расплачивайся за охуительный спринт, Имир. Не откинешься прямо здесь – кто-нибудь обязательно похвалит тебя и погладит по голове, не за примерное поведение, конечно, но за выдающуюся отвагу, хоть по всем признакам слабоумия в этом раскладе будет на порядок больше.
Ебаный-ты-ж-нахуй.

Конечно же, он не заметил приближения. А когда заметил – первым инстинктом было бежать. Опять.
Никакое «свои» успокоить не могло – кто свои-то, нахуй? А?
Имир попытался подняться, не сводя по-волчьи злого взгляда с мужчины – пацана – не поебать ли – и что ты, блять, тут делаешь? разве вам не положено сидеть по домам и не высовываться? – когда от раны под ключицей прострелило наискось, через все тело. Он выругался и схватился за бок.
- Даже, сука, не думай меня…
Договорить Гримссон не успел: наверх его вздернули грубо, как тряпичную куклу. Тряпичной куклой Имир себя и ощущал, но хуже было не это – хуже было то, что этот блядский переросток, сейчас так самовольно закидывавший его руку на себя (будто кто-то его просил) – что-то увидел.
И это что-то его пугало.
Хотя бы это Имир смог уловить.

Сжатый кулак на вытянутой руке – опасность. Хера с два ты увидишь под водой, как чужие зрачки расплываются от ужаса, как все мимические мышцы перекашивает – поэтому ты учишься ориентироваться на жесты и на язык тела, на это чуть неестественное замирание. Дело не просто в нулевой плавучести. Он что-то видит, а ты – нет.
Славно, что на поверхности все на порядок проще, правда, Имир?
Он просто не мог не обернуться.
А когда обернулся – уже не смог отвести глаз: весь остальной мир распался на детали и выгорел, будто его не существовало.

Не было больше ни леса, ни странного города, ни странного человека, что вцепился в ворот этой его ублюдски огромной и тяжелой куртки, когда Имир отчаянно рванул в сторону, проскальзывая по сырой земле. И боли больше не было тоже: всю вытолкал из тела адреналин.
Все было затянуто какой-то мутной, влажной пеленой, и только сморгнув, Имир – какая-то его часть, что была еще в сознании – понял, что это похоже на слезы.

…Его было видно так отчетливо, будто темная ночь растворилась: в проеме между двумя высокими соснами стоял человек. Дайвер. Изогнутые трубки ребризера и маска скрывали его лицо, но Имир был готов поклясться, что он его знает.
Не может не знать.
С его гидрокостюма стекала вода, а сам он не двигался. В полном снаряжении он был похож на невозможного астронавта из того британского сериала, который так любил… Не Имир. Кто-то другой.
Матти?
Невозможный астронавт на берегу озера в штате Юта.
Невозможный дайвер в Железном Лесу.

Горло пережало от странного чувства. И вдруг – дайвер зашевелился, и Имиру стало дурно. Этот короткий жест – раскрытая ладонь перерубает горло – означал только одно: счет идет на минуты, если не на секунды.
У меня нет воздуха.
Дайвер – Матти? – неестественно задергался, будто его разбило конвульсией, и потянулся затянутой в неопреновую перчатку рукой к лицу.
- СУКА, НЕТ!
Имир снова рванул вперед. Затрещала ткань куртки – кажется, кто-то еще кричал, но он не разбирал слов – как и не разбирал, что опасность на самом деле просто не может быть реальной.
Сейчас в его голове билась только одна мысль: он ни за что, ни за что, блять, не должен дать Маттиасу вытащить загубник. Делать это на панике – делать это, когда тебя колотит так, как колотило его – все равно, что подписать себе смертный приговор.
Пронеслось по касательной: ты не можешь захлебнуться в лесу, но Имир не прислушался.