Воздух становился все холоднее, а Корнелий все задумчивее смотрел на свои торчащие под тонкой тканью платья соски. Сентябрь наступал, как союзники, по всем фронтам, осень брала своё, и самый жаркий летний день заканчивался холодной ночью. Ручейки солнечного света, затекавшие в кузов через прорехи в брезенте, становились все тоньше и слабее, и вскоре внутри стало совсем темно, так что Корнелий даже не видел цветов на своем платье. Он подумывал обернуться чем-нибудь маленький, юрким и хорошо видящим в темноте, но смысла в этом было немного — да и как потом влезть обратно в рваное платье и в веревку, стягивающую руки?

По обеим сторонам от дороги — Корнелий не видел, но знал — продолжала растекаться пастораль, сменив только тона красок. Пастушьи овчарки загоняли стада обратно в загоны, трава начинала шевелиться от жизни, просыпающейся в ней только после заката. Благочестивые цветы складывали свои лепестки и склоняли головы до утра, неблагочестивые — начинали только сильнее благоухать.

Никаких звуков, кроме рева мотора, Корнелий не слышал. В кабине молчали. Платье высохло и встало колом, стертые об асфальт места стало саднить чуточку меньше.

Он снова успел задремать, и не знал, сколько прошло времени, прежде чем центробежная сила почти нежно проволокла его по полу, откинув к противоположному борту Студебеккера, Корнелий тщетно попытался поймать равновесие, вскинув ноги, но все равно уткнулся в борт макушкой. Потом — немного подумал, вздохнул — видит ваш христиансктий бог, во имя которого вы крошили тут друг друга, я не хотел — и легко выскользнул руками из затянутого на них узла, превратившись на миг в кого-то лет на пятнадцать помладше.

Недоиспользованная не по назначению канистра с вызывающим видом висела на скобах между кузовом и кабиной, практически вынуждая ее использовать. Осторожно, чтобы не вызвать подозрений случайным лязгом, Корнелий снял ее со скоб, тонкими белыми пальчиками открутил крышку, вытащил пробку и, зажмурившись, окатил себя из нее как ледяной водой из тазика.

Неприятно, конечно.

Он встряхнул мокрыми кудрями, как ньюфаундленд, и расплескал остатки по всему кузову. Впрочем, остатками назвать это было бы грешно — после всех дневных приключений молодой italianette в канистре оставалось еще не меньше двух третей.

Он сдержал хулиганский порыв выкинуть канистру из кузова на дорогу, чтобы не отчитываться потом за количество бензина внутри — хотя бы один из ублюдков точно насторожится, услышав грохот и захочет посмотреть, что случилось.

Он сел в углу кузова, притаился, как крокодил под корягой, и принялся ждать. Ждать он умел.

Студебеккер повернул еще несколько раз — влево, влево, вправо, влево, вправо — а потом все та же центробежная сила мягко, но ощутимо прижала Корнелия к одному из бортов, как будто машина взбиралась по серпантину с легким, но постоянным галфвиндом.

Холодно было — просто пиздец. Солярка на воздухе едва ли не кристаллизировалась, ледяные капли падали с волос на и без того мокрые плечи и стекали за шиворот. Твою мать, да сколько же можно тащиться?

А потом, несмотря на холод, Корнелий снова сумел задремать — так долго они машина простояла заглушенная, пока за бортом кто-то о чем-то негромко переговаривался. Он решил поберечь силы — рано или поздно, он обо всем узнает.

Тусклый свет, заливший кузов через откинутую брезентовую занавесь, показался Корнелию невыносимым — на миг он вскинул руки, прикрывая глаза, и жест этот получился невероятно трогательным и беззащитным, как он понял спустя несколько секунд, прочитав неподдельное сострадание на одном из лиц, заглянувших внутрь.

А на втором — нет. Но второе он был гораздо больше рад видеть.

— Contro Giuda e contro l'oro sarà il sangue a far la storia, — Корнелий улыбнулся и вышел из темного угла на свет.

Все это время взгляд его был прикован к главному герою этой площадной комедии — тому, ради кого все это и затевалось. Но, право, Корнелий не ожидал найти золото, принявшись копать медь.

— Buonasera, Alex, — он улыбнулся шире. От невинной italianette, легкомысленной еще вчера и потерявшей все сегодня, не осталось и следа. Корнелий улыбался как крокодил. Кажется, он даже клокотал горлом — так, что Фрэнк, проводивший каникулы у бабушки во Флориде, готов был поклясться, что ему знаком этот звук. И он не предвещает радости. — Bello vederti.

Пока никто не понял, как на это реагировать, Корнелий легко шагнул из кузова и оказался прямо перед своим старым знакомым, даже не гадая, узнал ли он его. Важнее было, чтобы он почувствовал запах керосина, исходящий от волос и рваного платья.

— Скажи им, — попросил Корнелий на английском, не отрывая взгляда от Алекса. Где-то справа предупреждающе щелкнул затвор. Американцы знали, что надо что-то делать, но мысли их панически метались в головах — в Нормандии не было демонов. — Я хочу сигарету.

Белыми зубами он аккуратно взял сигарету из протянутой ему дрожащей руки и поднял взгляд — прямо на него смотрели огромные глаза деревенского гондона. Слезы ужаса собрались над нижним веком, набухали и безмолвно скатывались по щекам. Он понимал, что происходит, но не мог противиться гипнозу.

— Благодарю, скотина, — Корнелий вытянул руку ладонью вперед.

Казенная зиппо легла на ладонь — не та, с которой мальчики баловались полдня назад, другая, нагретая потным теплом штанов Фрэнка. Корнелий поиграл зажигалкой в руках, давая Алексу время сориентироваться. А потом поднес ее к сигарете и крутанул кремень.

На следующий день в Монтельё рассказывали, что видели какое-то зарево со стороны Каркассона. Там же теперь эти чертовы американцы, так что поди посмотри еще, кто хуже — немцы или эти.